Астрахань

Опьяневший от вони,
шелушась от жары,
этот маленький город —
край колымской зари.

Купола золотые,
тупость, лень, нищета...
этот маленький город
как в болоте вода.

Край потерянной воли,
мир истлевшей мечты —
этот маленький город
— полшага до беды.

Чурбаны на «приорах»,
казаки в галифе...
Этот маленький город —
праздник аутодафе!

Как тепла и противна
в древней Волге вода —
в этом мире идильном
процветает тоска.

Терракотовой пылью
укрывая века
этот маленький город
не умрёт никогда.

* * * * *

Бывают стихи как драгоценная безделица, — выглядит красиво, стоит дорого, но, по сути, ненужная вещь. Так и лежит она в перламутровой коробочке не находя применения иного, кроме праздного хвастовства.
А бывают стихи как ящик со ржавыми гвоздями, — выглядит непривлекательно, не стоит ничего, но если пошарить в нём, всегда найдёшь подходящий гвоздик, чтобы прибить настоящий момент к вечности.

Кристальное Слово

Жил на земле народ один. Один во всех смыслах. Особенно в том, что другого народу на этой земле не было. Не было теперь. Говорят, в прошлом жили и другие народы, но все знают, что это сказки. Так вот, не было у этих людей ничего в этом мире. Абсолютно. Рождались голыми, и умирали голыми. Да и жили они хреново, так как в жизни их не было ничего ценного. А как жить хорошо, если в жизни нет ничего стоящего?!

Однажды старый мудрец, который утверждал, что застал живыми и другие народы (бред конечно), и что подглядел там разные магии, нашёл пещеру заповедную, а в ней гроздь волшебных кристаллов. Мудрец, каким-то образом понял, что это те самые кристаллы, которые смогли бы изменить жизнь людей. Но было кристаллов немного, были они редкими и нигде кроме пещеры старого мудреца не отыскивались. А старик про свою пещеру никому не рассказывал, лишь сам, по потребности, приносил небольшую корзину искрящихся камней. Делал он так чтобы, не расхитили волшебные камни и чтобы не стали они от того бесполезными.

Чтобы жизнь стала менее хреновой, народ принял Закон, и далее стал жить по Закону.
Каждому при рождении давали такой кристалл, а после смерти его, вновь забирали. Владеть таким кристаллом мог каждый, но каждый мог владеть лишь одним таким кристаллом. Владеть большим числом волшебных камней было бессмысленно, так как закон этого не позволял, поэтому, все камни сверх одного считались украденным, а быть вором означало лишиться и своего кристалла по закону.

Однажды, ко времени, когда новорождённым раздали кристаллы, наш мудрый старик ушёл в свою пещеру за очередной корзиной камней, и остался там, на вечную ночёвку. Новых кристаллов с тех пор никто нигде не находил, а где была пещера никто не знал. Люди конечно помирали, и часть кристаллов возвращалась в оборот, но, иногда рождалось больше, чем умирало, и нередко на всех кристаллов не хватало. Люди, бывало, доживали до своего совершеннолетия так и не получив своего кристалла. Ценность кристаллов от этого стала неизмеримой, и каждый, кто имел такой свой, считался человеком славным и уважаемым. Люди стали гордиться обладанием такого крепкого камня. Кто на шее носил в ожерелье, кто кольцо своё украсил, кто посох.

Так в чём же сила этих камней? А сила, всё в том же Законе, по которому стали жить люди и благодаря чему, жизнь их перестала быть совсем уж хреновой. Если человек кому-либо чего обещал, он отдавал свой кристалл тому, кому обещал, а тот, обязан был сохранить и вернуть камень по исполнении обещания, ибо камень дорог, редок и лишь один у каждого у кого он есть. Этот кристалл был залогом доверия и крепкого слова. Потому и назвали этот магический кристалл — Слово. Когда кто-либо желал показать силу своего намерения — он во всеуслышание давал слово, и передавал кристалл на хранение тем, кому давал обещание. Давать своё слово кому попало было неумно, а не выполнить своё обещание было недопустимо, ибо кристалл тогда не возвращался, а слово человека без кристалла утрачивало силу и значение.

На этом общество и держалось. На взаимном обещании, скреплённом словом. Не было крепче такого обещания, так как оно было и Словом и Законом и Камнем. И не было ничего позорнее, чем не исполнить данное слово. Одно дело, если своего камня у тебя никогда не было, другое, если был, но ты утратил доверие и потерял кристалл. Второго кристалла никому не давали, а значит, шансов вновь обрести силу своего слова не было. И тут дело даже не в законе, хотя и он такого не позволял, дело было в том, что люди, владевшие кристальным словом, не могли мириться с теми, кто своё слово однажды обесценил.
Как-то раз, молодой подмастерье попросил у мастера внеурочный выходной. Мастер его и спрашивает: — слово даёшь что отработаешь? Подмастерье отвечает: — конечно отработаю, но слова дать не могу, так как своего кристалла у меня ещё нет. А мастер ему: — давай так, слово не виноград куры не склюют, ты дай мне слово так, как будто ты мне даёшь свой кристалл, но ничего не давай. Твоего слова будет достаточно, мы же свои люди, и я верю, что ты не станешь меня обманывать. Ну а как отработаешь, так и никакого кристалла не нужно будет, у меня-то свой есть.

Подмастерье согласился, и позже, отработал всё, как и обещал. А мастер стал всем рассказывать, что его ученик слово своё держит, хоть молод совсем и кристалла своего не имеет. С тех пор нет-нет, а кто-то кому-то сделает что-то за условное слово. Как правило близкие люди. По работе, по семье. Жизнь ведь стала лучше, а некоторые люди добрее.

А вот однажды, на рынке такой скандал был: Муж с женой ругались — он пьян, она в слезах.
Жена рыдает: — Слово — говорит — давал, что не станешь больше запойничать. Тот окаянный, бахвалится: — да не давал я тебе ничего, жена, не ври. А жена при народе да в слезах: — да как же не давал? слово своё давал, мне, жене твоей. А муж ей при народе, да и спьяну: — а раз давал слово, отдай! Вот прямо сейчас и отдай, чтобы все видели, что я его давал тебе. А?

Ну а что жена могла ему отдать, она же не настоящий кристалл у него взяла, а всего лишь слово. Свой- то камень муж давно пропил. Нет, не отказался от обещаний кому-то, а просто пропил. То есть, все думали, что у него есть кристалл, и слово его крепко, а на самом деле ничего такого не было. Но женщина та была мудра, и у неё был свой кристалл. Тогда она сняла с шеи единственное своё украшение с одним единственным драгоценным камнем, протянула его мужу и ответила: — держи своё слово, алкач, не нужно мне такое слово, которому верить нельзя.

А муж её знал, что кристалл у жены был единственной ценностью жизни, так как бедна она, потому что честна. Он устыдился поступка своего, взял из рук жены её кристалл, надел ей на тонкую шею и сказал: — вот, теперь слово даю тебе, не стану больше запойничать. Прости меня, жена, и поверь. А жена и простила. И когда муж снова хотел напиться, жена снимет с шеи слово, данное при народе, и пристыдит мужа: — помнишь, слово давал?! Ему и не по душе становится напиваться.

Жена не жена; муж не муж; подмастерье ли, мастер, — а слово должно быть настоящим.
Слово должно быть настоящим, кристальным, каменным.

* * * * *

Настоящий патриот, это тот, кто смотрит на историю своей страны так же, как и на истории других стран, — честно, непредвзято, и скрупулёзно.
Любое усиление патриотизма за счёт педалирования ошибок других и сокрытия ошибок своих, неизбежно, ведёт в сторону фашизма!

* * * * *

Бог создал мир за семь дней! Хороший результат.
Несомненно, Бог, способный создать мир за семь дней, могущественен.
Однако, насколько могущественнее тот, кто создал Бога?!
Буду верить в Него.

"Икона, лампочка, телевизор" или "три Володи"

Жил был дед — сто лет в обед —
пахал, сеял, не знал бед.
Урожай как соберёт
десятину в град везёт.

В тысячном году, однажды,
человек явился важный,
и, без здрасти и поклона
старику вручил икону.
Говорит, что сей предмет
исключит из жизни бед.
Дед немного был напуган
и икону в красный угол.

Скоро много лет прошло,
и опять в его село
приезжает господин,
и теперь он не один.
Деду лампочку вручают
и как надо поучают: —
электричество не шутки,
но зато продляет сутки.
Вот, под свет стеклянной колбы
дед поел остывшей полбы,
а потом опять пахать,
продразвёрстку выполнять.

Новый век как наступил,
снова важный господин
перед дедом появился,
и вручает телевизор.
— Дед, смотри в сие окно
чтобы знать, где, как оно.
Нынче важно понимать
на кого тебе пахать.
Дед плечами пожимает
в красный угол телек ставит
под иконой в ярком свете,
интересно жить на свете!
Утром, в телек подивившись,
на икону покрестившись,
съев под лампой киселя,
дед отправился в поля,
снова сеять и пахать,
государству помогать.
Платит дед налог по полной,
так что может спать спокойно.

День за днём, за годом год
деду дел не в проворот,
столько всяких нужных дел
должен делать он теперь.
Должен старый разбираться
где креститься, с кем ругаться.
Время давеча такое —
нету никому покоя.
И в итоге этих бед
испускает дух наш дед.

В ярком свете, под иконой
лысый дядька без поклонов
обличает всех и вся,
а изба давно пуста.
Телек лает – ветер носит,
государство хлеба просит,
и на всем огромном свете
только радиоактивный пепел.

* * * * *

Если человек приехал в Астрахань и прожил года три, то он может остаться навсегда.
А если человек уехал из Астрахани года на три, то он однозначно не захочет возвращаться.

Диссоциатив

Один человек, по имени Ольсен, писал диссертацию о смерти. Его профессия была принимать чужие смерти. Нет, не палач. У нас повествование о современном мире. Он был молодой врач, работал в хосписе для доживающих пациентов.

Решающей проблемой хосписа было не физическое изнемогание пациентов, с которым, в большинстве случаев, вполне справлялась современная фармакопея, а психическая неготовность стариков помирать. Они вкусили одинокой жизни престарелых, и понимали, что там будет ещё более одиноко, и старались как можно дольше жить, изводя персонал хосписа вопросами, на которые у персонала ответов не было.

Не избежал душераздирающих бесед со стариками и наш молодой врач. Особенно интересным собеседником был Филипп Филиппович, старик, который много и красочно говорил о «том свете», и которого все звали — Преображенский, за сходство внешнее и сходство имён.

Кроме официальной медицины, по которой Ольсен имел легальный диплом, он интересовался ещё и оккультным. В итоге ведь, и современная медицина произошла из обрядов и верований. Так мотивировал свой интерес Ольсен, и, писал диссертацию на эту тему. Он очень интересовался вопросом, правда ли, в момент расставания с жизнью, душа может действовать независимо от тела. И правду ли говорят старики, пережившие клиническую смерть, что видели лучшие места, и некоторые сожалеют, что их не оставили там, а вернули в этот мир, потянув за шнур дефибриллятора. И правду ли говорил Филипп Филиппович о том, что из нашего мира «тот свет» не виден, а с «того света» наш, — как на ладони.

В рассказах стариков было много схожих моментов: все они говорили об образе туннеля, о лёгком жаре под нёбом, и о том, что слух там становится совсем плох, будто уши заложило.

Но ещё больше мотивировал его, его собственный опыт: Он хорошо помнил минуты, когда впервые в жизни был на вскрытии. Он жаждал его, его увлекала анатомия. И вот, когда тело бедолаги затрещало под сильными руками преподавателя, он испытал двойственное чувство — в душе его была радость от важности момента и осознание себя в касте тех, кому смерть если и не по силам, то, как минимум, понятна. Зато тело его корчилось от рвотных порывов и в итоге потеряло сознание, лишив и душу триумфа.

Он не сразу понял, что с ним произошло. Некоторое время Ольсен смотрел на операционную из-под потолка, и с любопытством наблюдал за парнем которому стало плохо, и вокруг которого, как и вокруг препарата, вертелись студенты. Но вскоре до него дошло, что это именно он упал в обморок, как девица, прямо на кафель операционной, но, при этом, видит всё вокруг себя, и себя самого, как наяву.

Этот случай привёл к тому, что Ольсен стал всерьёз заниматься медитативными практиками и пробовал практики сновидений. Но он не был визуалистом и не видел образов. За всё время он так и не смог испытать ничего подобного. Тогда он, как врач, пришёл к выводу, что стоит попробовать наркоз, который они дают своим пациентам.

В пятницу, вечером, Ольсен совершил необходимые приготовления. Выключил все телефоны, запер дверь, принял душ. Включил любимую, бесконечную музыку морского прибоя. Он выпил таблетку и прилёг на диван. Он не стал прибегать к шприцу, его интересовал процесс перехода, а не быстрое отключение сознания.

Некоторое время ничего не происходило. Но вскоре, врачу показалось, что ему в голову пришли мысли, достойные того, чтобы их записали. Диссертация была в самом процессе.

Самый сложный вопрос, это вопрос описания «перехода». И это вне зависимости от уже имеющегося, или приобретаемого опыта, в любом из ожидаемых миров. Описание самого «перехода» во всех них трудновыполнимо, так как «переход» является именно «переходом» а не одним из состояний мира. И бытовое, мирское, понимание «перехода» невозможно именно из-за его непринадлежности, к каким бы то ни было мирам.

Описание возможно лишь там, где есть существование. Именно потому, что человек существует во времени и пространстве, он может описывать пережитое, так как, пережито оно было во времени и пространстве. В «переходе» же, времени и пространства нет, так как по пути от одного мира в другой, происходит смена всего и сразу, и поэтому, в момент «перехода» ничего другого происходить не может. Нет в переходе времени, хотя, оно есть почти в каждом пространстве.

Именно поэтому «переход» является самым трудным состоянием для достижения и для постижения. То есть, обретение опыта и сама жизнь в других мирах гораздо понятнее и доступнее чем сам способ достижения такой цели.

Это как покупка в магазине. Технически несложная процедура, но, без денег, практически невыполнимая. А деньги, это и не товар и не время, это концентрат «время-товар». Но на деле, в физическом мире, деньги ни тем, ни другим не являются.

Нёбо стало горячим и сухим, уши слегка заложило. Ольсен выпил воды, из стакана на столике с таблетками и записями. С минуту он смотрел в одну точку, и ему, на мгновение показалось, что он видит свет, даже сквозь закрытые веки, хоть в комнате было довольно сумрачно. Он продолжил записывать:

Деньги не являются переходом или методом его достижения…

Деньги?! Какие деньги? мы же говорим о смерти…

Ольсен потерял мысль, которую хотел описать, хотя и понимал, что мысль его уже удалилась от темы. Зато, ему показалось, что он приблизился к таким ощущениям, как выход души из тела, но он заснул, что и должно было, наконец, случиться под наркозом.

Беспардонно зазвонил будильник, его забыли выключить. Голова жутко болела, и настроение было упадническим. Врач вяло перечитал вчерашние записи и понял, что в своём академическом труде он далеко не продвинулся.

Он пробовал наркоз ещё несколько раз, но было также. Короткий миг прозренья, после, падение в сон, и скорое пробуждение с деревянной головой. Как результат — несколько листов с невнятными тезисами. Ольсену нужен был способ задержаться на «том свете» подольше. Ведь нужно было изучить тему изнутри, и тогда, его диссертация будет совершенной. Но как.

И тут ему подвернулась под руку книга по шаманизму, где было сказано о веществах, имеющих научное название — диссоциативы, которые могут разорвать душу и тело на длительное время. Он поинтересовался, что есть в современной фармакологии, конечно закрытой, и вскоре нашёл нужные вещества. Разумеется, они входили в «список» и были доступны не всем врачам, но, не человеку, который заботится о последних днях больных людей, в хосписе для дожития. Выписал он себе веществ, сколько надо.

В очередную пятницу, Ольсен, как всегда, занялся уже привычным делом. Он готов был к новому эксперименту, принять диссоциатив. Включив бесконечную музыку морского прибоя, и выключив верхний свет, он принял таблетку. Он лёг на диван, включил ночник. Ольсен закрыл глаза, понимая, что ему потребуется минут тридцать, не меньше. Лёгкая усталость, после последнего в неделе рабочего дня, сделала его тело тяжёлым и податливым, оно лежало на поверхности дивана, принимая все неровности. То ли подушка под коленкой, то ли скомканное одеяло... Он отчётливо ощущал физический дискомфорт, но одновременно, ему было совершенно наплевать на него. На душе было спокойно и комфортно. Он подумал, что, по крайней мере на уровне ощущений, действительно можно подумать, что душа и тело это разные вещи, и воспринимают всё по-своему.

Вспомнилась та внутренняя дихотомия сознания, в момент его первого присутствия при вскрытии, но не осталось неловкости воспоминаний.

Дорогие винтажные колонки несли в маленькую тёмную комнатку шелест ракушек и запахи киснущих на солнце водорослей. Иногда, Ольсену казалось, что даже брызги долетают до его голых пяток. Он слушал волны прибоя, но никак не мог понять, с какого именно места сделана запись. Звук моря был немного не таким, каким он его знал. Он родился и вырос на море, он слушал волны всю жизнь. Он с закрытыми глазами мог вообразить себе береговую черту с гротами, скалами и старыми лодками.

Закралась мысль: может, эта запись сделана на семплере?! если так, то это лишь кусок записи зацикленный по кругу. Но это не объясняло сам необычный звук. Ольсен решил сначала вслушаться в последовательность волн. У него была хорошая память, и он полагал, что сможет уловить повторы семпла. Но прошло достаточно времени, минут двадцать точно, и он не услышал ни одной склейки. Ольсен попытался расслабиться, и тут его осенило, он и правда, не мог понять, с какого места сделана запись, так как с этого места не слышал моря никогда. А именно: с высоты метров пять-семь над кромкой моря, прямо перед линией, где пена волн уходит в крупный песок.

Он открыл глаза, не то от радости, не то от удивления самому себе. Взору Ольсена предстала странная картина: он смотрел не снизу вверх, как могло видеть его тело, спящее на диване. А наоборот, строго вниз, но вместо темноты подушки, он видел кромку берега, как раз там, где пена уходит в песок, с высоты метров пять-семь! Вот именно отсюда звук океана воспринимался абсолютно естественно, и Ольсен понял, что это-таки настоящая запись с микрофона, подвешенного у кромки моря.

Однако не это занимало его мозг сейчас. Там внизу, на вечернем песке, у кромки океана лежит человек. Он совершенно наг, а под его правой коленкой лежит небольшая, нереально угловатая черепаха. И даже не странная черепаха, покорно лежащая под коленкой человека, заняла воображение Ольсена. На песке лежал он сам, в той же позе, что и на диване, когда он заснул. Вот это да — подумал он, — я даже и не заметил, когда это я так. Ольсен стал осторожно изучать пространство вокруг себя. Место он не узнавал, и двигаться он не мог, но видел всё яснее ясного.

Этот эксперимент воодушевил его. Врач стал регулярно принимать таблетки по пятницам, чтобы в субботу поразмышлять об увиденном не спеша. Сначала он научился приближать картинку, будто смотрит через лупу, позже, научился и перемещаться, а вскоре мог изучать пространство во всех подробностях. Однако, в эксперименте, кроме потрясающего чувства разделения души и тела присутствовала одна важная деталь: все места и события, которые Ольсен видел во время диссоциативного трипа, происходили в местах, где он не был в реальности, это давало ему повод полагать, что это-таки просто сон. Правда, реальность после таких снов, тоже становилась не очень убедительной.

Старики же в хосписе утверждали, что они были в реальном мире, в то время, пока были на «том свете», прямо в таком, в котором мы сейчас. И, несмотря на неудачи, наш врач был настроен решительно. Он надевал разные носки, раздевался догола, или наоборот укрывался одеялом. Он ставил будильник всегда на разное время, чтобы во сне сверить часы и пробуждение, с тем моментом, когда тело, с помощью будильника, потянет его в мир уже сомнительной, но всё ещё признанной всеми реальности. Каждый раз в эксперименте Ольсен понимал, что это не тот он, который спит на диване. Это лишь сон.

Очередная пятница оказалась немного грустной, во время операции ушёл из жизни Филипп Филиппович. Для Филиппа Филипповича, пожалуй, это был день освобождения от старческих страданий, а вот Ольсен потерял своего лучшего осведомителя.

Но диссертация «горела» и Ольсен не стал изменять привычный уже распорядок. И вот, снова обнаружив себя вне себя, и не находя новых эффектов, Ольсен подумал: — может, стоит принять ещё таблетку, чтобы усилить эффект? Но он же спит. Как себя разбудить? И он стал делать так, как всегда делал в детстве, когда ему снились кошмары. Он представил себя в позе, в которой засыпал. Потом представил, как он начинает мотать головой, семенить ногами и мычать, и вскоре, чуткое тело улавливало посылаемые откуда-то сигналы и исполняло их. Наконец, его хаотичные телодвижения пробуждали его сознание.

Так и произошло. Вначале он увидел, как его тело начало вздрагивать, потом издало пару вздохов, и наконец, ему показалось, что сознание сворачивается как лопающийся шарик, только, события происходят наоборот. Не шарик, лопаясь, разлетается в разные стороны, а с разных сторон, мир, взрываясь, сокращается до размеров черепной коробки. Ольсен проснулся.


Он походил пару минут, выпил воды. Попробовал писать, но не пошло, эмоциональный настрой был не тот, да и в голове был туман. Выпив вторую таблетку, он снова погрузился в дрёму. Время шло, а иллюзии отделения от тела не происходило. Ольсен даже не засыпал. Наверное, после стольких приёмов выработалась некоторая толерантность и может, стоит принять ещё? — решил Ольсен. Подумав с минуту, он выпил третью таблетку.

Устроившись на диване в привычной позе, Ольсен продолжал ждать. Под веками неприятно било сердце. Было душновато. Наверное, нужно проветривать помещение перед экспериментом и не проводить его после сложных и печальных операций. В такие дни надо давать себе отдых. Теперь и не отдохнул и не поэкспериментировал — думал он с досадой.

А музыка! почему шум прибоя выключился? Что за неудачный день?! Ольсен открыл глаза. Было сумрачно. Он смотрел в какой-то тёмный колодец, на дне которого светил ночник, а рядом стоял диван и на нём спал человек. Ольсен сразу подумал, что видит свою комнату и себя в ней, но так как в комнате темно, он немного засомневался. Направив свой мысленный взор на дно «колодца» он начал плавный спуск. Вскоре, комната из образа колодца стала принимать привычные очертания. Да, всё верно, — он смотрит на свою комнату, на себя в постели.

Ольсен решил всё проверить. Будильник был установлен на шесть, пятнадцать, точно так, как он сегодня выставил перед экспериментом. На столике, новая пачка таблеток и три пустых блистера. Стакан пуст. Всё было как на момент засыпания. Он только не мог вспомнить, когда приглушил музыку. Ольсен приблизился взглядом к панели проигрывателя и удивился снова: музыка работала на той же громкости, о чём свидетельствовали стрелки индикаторов бодро танцующие на панели. Он и сам откуда-то знал, что музыка звучит как обычно, но не слышал. Он испугался.

Врач внимательно осмотрел своё тело и не увидел ничего странного, кроме того, что тело не дышало. Его испуг стал сильнее. Тогда он представил себя младенцем, он мысленно стал мычать и раскачиваться, но его тело не сделало ни единого движения.

Ольсен посмотрел на будильник, на него была вся надежда. Было шесть, четырнадцать. До звонка одна минута. Всего одна. Такой долгой минуты Ольсен не переживал ни разу в жизни. Наконец, на дисплее загорелось [6:15] но, звука он не услышал. Только приглушенное, растворимое дрожание воздуха. Будильник звонил, а Ольсен понимал, что действительно есть жизнь после смерти и он сейчас видит всё то, что описывали умирающие люди, но сам ничего никому рассказать уже не сможет.

В минуты отчаяния Ольсен ложился на диван, в позе зародыша и плакал. Но теперь он не мог этого сделать, у него не было тела и не было никакой связи с привычным миром, кроме той, что он этот мир мог лишь наблюдать. Со злости он сильно махнул рукой по столу, но ни стакан, ни таблетки, ни один лист его недописанной диссертации не сдвинулись с места. Теперь ему нужен был обратный переход, но, над этим он ещё не работал, да и мало верилось в то, что это возможно в принципе.

— Интересно, что бы по этому поводу сказал бы Филипп Филиппович — подумал Ольсен, — он же был в таких ситуациях не раз.
— А что по этому поводу скажешь? — услышал Ольсен.
На винтажной колонке сидел Филипп Филиппович и улыбался.
— Такие дела!

* * * * *

Россия высокодуховная страна.
У нас много всего высокодуховного.
И рядом с этим высокодуховным нельзя не бзднуть ни сфотографироваться.
За это тюрьма.
Вот какая у нас высокодуховная страна.

Из поэмы "DDS и Куська или 1000 дней бана"

Есть в интернете форум стрёмный;
Печать тоски на сайте том:
И днём и ночью тролль учёный
Все пишет пасквили кругом;
Встаёт поутру – срач заводит,
А на ночь – гадость говорит.
Там чудеса: «Тереза» бредит,
«Утёнок» на ветвях сидит;
Там на невиданных страничках
Следы невидимых людей;
Там сервер – тленом припорошен
Стоит в квартире без людей;
Там новый топ помоев полный;
Там о «Волчке» плывут хвалы.
Народ живёт там не простой,
И тридцать админов запасных
Чредой с углов вылазят разных,
А «DDS» их бог мирской;
Там «Викторович» мимоходом
Выносит мозг себя тролля;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
«Волчёк» рекламит планера;
«Большой» там в вечном «бане» тужит,
Пузырь ему забавой служит;
Там «Теоретик» дорогой
Ведёт беседу сам с собой,
По каждому Альцгеймер чахнет;
Там спёртый дух... там Рашкой пахнет!
И там я был, и текст вкурил;
В сети я видел форум стрёмный;
А «DDS» как тролль учёный
Свои мне сказки говорил.

* * * * *


Стартовал краудфандинговый проект по сбору средств на издание моей первой книги "Старые Стихи". Прошу всех, кому интересно моё творчество поддержать проект всеми возможными средствами (репосты, комменты, критика, и, конечно, немного денег). Рад буду ответить на любые ваши вопросы. http://planeta.ru/campaigns/oldpoems

По Европе едут волки

По Европе едут волки, волки на «харлеях».
Славный парень Золдастанов, мотоактивист.
Он ведёт, как Путин, стерхов, через телек в славу,
сотни очень сильных и конкретных пацанов.

Но поляки, на границе, сильно обнаглели,
у ночных волков, серьёзных, проводили шмон.
Отобрать хотели, суки, даже косметички,
байкер ведь без гигиены грустен и вонюч.

Не пустить волков хотели в ихню заграницу,
как-то наших, за границей любят не везде.
Но во тьме чужбинной, вражьими тропами,
волки просочились тайно, в ихний зарубеж.

А ведь и на этой ноте, бед не стало меньше.
Дальше едешь по Европе — больше познаёшь врагов.
В немчуре поганой, гейской, вражеские внуки
ленточки срывали с обеспеченных ездоков.

Чёрно-рыжей масти, ленты не простые,
много их сейчас, бесплатно, наши раздают.
Но носить их может, только, лишь отважный.
Нужно ли напомнить что Хирург таков?!

Собственной рукою Золдастанов смелый,
повязал бы ленточки на врагов Руси.
И тогда враги бы, как бы не старались,
перешли бы к нашим, воцаривши мир.

Но цели благородной враг не осмысляет
со всех сил стараясь навредить волкам.
Золдастанов, всё же, миссию исполнит
и к зиме вернётся ёлки проводить.

* * * * *

Гордиться величием нации, которую ты не сам выбирал, а просто был рождён ею, всё равно, что гордиться размерами и звоном яиц своего соседа, тогда, когда собственных яиц нет вовсе.

Как садовник профессором стал

При Королевском Обществе Естествознания была Кафедра Богоестественного происхождения Короля и его подданных. Занимались на этой кафедре изучением доказательств естественного происхождения народа и божественного происхождения Короля этого народа. Занимались этим учёные мужи в званиях не ниже профессора естествознания. Располагалась кафедра в старинном особняке на окраине королевства. При особняке жил и работал служка, он же садовник-истопник.

На кафедре этой, в большом каминном зале старого особняка, собирались допоздна учёные мужи и спорили о происхождении народа в этом месте. То есть в Королевстве. Они зачитывали множество цитат из прежних трудов, а так же, полевые заметки своих бригадиров. Они привозили целые сундуки артефактов доказывающих или опровергающих что-либо. И часто, в конце спора, кто-нибудь из них восклицал:
— Я-то уже точно понимаю, но мне недостаточно сведений, чтобы доказать всему миру!

На всё это часто и подолгу смотрел садовник, когда разжигал камин для господ учёных. Дрова, из-за климата в Королевстве были сырые, и садовник подолгу был невольным свидетелем бесед. Иногда, кто-то из господ, ради веселья, обращался к садовнику:
— Эй, садовник, а что Вы, милейший, скажите по поводу происхождения коренных жителей королевства? Вы тоже из них.
На что садовник им отвечал:
— Я-то точно знаю, но я не профессор и мне недостаточно умных слов, чтобы доказать всем вам!
Эти его слова очень веселили господ учёных.

Так было много лет подряд. И господа учёные и садовник неуклонно старели. Но учёные так и не смогли нарисовать для истории сколько-нибудь достоверную картину того что они изучали. Садовник же за эти годы вполне поднаторел, и неплохо стал разбираться в строении черепов местных жителей, в генеалогических знаниях о предках Короля, об акцизах на фураж в годы депрессии, и много ещё в чём. Так что, он вполне уже мог общаться с учёными на их языке. Однако, на ставший уже традиционным вопрос происхождения коренных жителей королевства он по-прежнему отвечал:
— Я-то точно знаю, но я не профессор и мне недостаточно умных слов, чтобы доказать всем вам!
И все, как и прежде, по привычке смеялись.

Вот однажды. В очередной такой беседе, кто-то, по доброй традиции, снова спросил садовника:
— Эй, садовник, а что Вы, милейший, скажите по поводу происхождения коренных жителей королевства? Вы уже столько лет участвуете в дискуссии, может уже нашли ответ?
И тут садовник ответил:
— На самом деле я уже могу рассказать, как здесь всё происходило. Я много услышал от вас, но сам-то я живу среди простых людей и знаю многое о своём народе изнутри. Сведя воедино знания, полученные от вас, учёных мужей, и от своих соседей, ямщиков, да торговок, я нашёл то недостающее знание, которого не хватает вам.
— Так, милейший, продолжайте, — оживились профессора и академики.
А садовник ответил:
— Расскажу в обмен на звание профессора естествознания.
Все засмеялись.
— Да в уме ли Вы, милейший. Да и звание профессора подразумевает чтение лекций, а Вы и читать-то не умеете.
На что тот ответил:
— Зато рассказывать могу. Просто поймите, вот расскажу я вам эту историю, вы её напечатаете в научных журналах, и вскоре этот труд будет признан самым доказывающим, его прочтут многие учёные и спросят, — а кто же автор сего великого прорыва? А вы ответите что? Садовник-истопник? Да вас засмеют во всём научном сообществе. Ведь если среди всей кафедры Королевского Общества самый умный садовник, то вам придётся сменить мантии на мётлы. А так я буду на лекциях эту историю студентам рассказывать. Жалование за это уж побольше, чем моё.
— А если не признают этот Ваш труд достоверным, что тогда? — Спросил один из профессоров.
— А сколько уже ваших трудов признаны несостоятельными? А жалование вам платят исправно. Так что вы-то ничем не рискуете.

Учёные призадумались. Верно говорил садовник. Да и много лет он участвовал в диспутах и все признали его острый ум и многие знания. Решено было присвоить ему звание профессора естествознания. Уж очень хотелось всем учёным узнать эту историю народа, загадку которого они так и не раскрыли, но, кажется, раскрыл садовник. Да и давно была назначена должность лектора для молодых студентов, а никто работать с глупой молодёжью не хотел. Пусть себе читает. Зато, кафедра может прославиться, если садовник познал истину.

Снова шли годы. Садовник в должности профессора естествознания читал лекции. Ну как читал, читать-то он не умел, он пересказывал ту историю, которую рассказал учёным мужам, из-за которой его и сделали профессором. Студенты его любили. Его лекции не были занудным цитированием из пыльных книг. Он всегда говорил без бумажки, и его рассказы всегда были забавны, хоть и не всегда походили на научные труды. Труд садовника был опубликован. А как не опубликовать, ведь он профессор естествознания, и читает лекции на престижной кафедре. Всё-таки не садовник.

Прошло ещё много лет. История, рассказанная садовником и опубликованная им же, но, профессором, так и не была признана ни верной, ни научной. А садовник так и жил в звании профессора естествознания, рассказывал лекции и получал приличное жалование. Жил он, как и прежде, в особняке, где располагалась кафедра, там-же и работал, чем не вызывал сомнений в своей учёности среди людей. А садовником и истопником взяли другого.

Учёные, выдвинувшие его на звание профессора, так не решились лишить его звания, так как пришлось бы назвать причину такого решения, а именно то, что учёные поверили садовнику и сделали из него профессора. И если бы это узнали в широкой научной общественности, то званий и должностей лишились бы они сами.

Лишь на смертном одре, старый садовник который стал профессором, шепнул на ухо одному своему студенту.
— А я и вправду ничего не знал, да и понимать ничего не понимал из их белиберды. Я просто вставлял в ответы их словечки, а они удивлялись какой я умный. А я ведь с ними дурачился и только. Они сами такое придумали, спрашивать у садовника умные вещи. А как я стал жалование профессора получать, то подумал, — а кому я наврежу, если всё останется как есть?

* * * * *

Голодный солдат с патронами это всё ещё солдат, а сытый солдат без патронов, это кусок расстрельного мяса.
Поэтому, будучи на фронте не удивляйся, если командование прислало тебе боеприпасы, но забыло прислать жрачку.

О бесконечной вселенной:

Вселенная не может быть бесконечной, если подчиняется законам физики.
Законы физики потому и законы, что несут в себе ограничения.
А ограничения не допускают бесконечности в любой её форме, ибо бесконечность — есть отсутствие и отрицание законов, то есть ограничений.
Значит, вселенная конечна, так же, как чай в стакане.

Но если вселенная бесконечна, а есть и те, кто так утверждает, то значит это только одно — вселенная не ограничивается законами физики.
Это значит, что законы физики в бесконечной вселенной не являются определяющими и неоспоримыми.
Какие же законы определяют ход вещей в бесконечной вселенной?
А никакие, и это вытекает из первой половины размышления.

Итак:
Если вселенная подчиняется законам физики, то она конечна и ограничена;
Если вселенная бесконечна, то в ней не работают законы физики. В ней вообще не работают никакие законы.

* * * * *

Народ как поленья.
Истопник велит прыгать в огонь, будут прыгать в огонь.
А что это за огонь: — костёр инквизиции или топка паровоза, — как повезёт.
Но не поленья решают это, а истопник.

Вначале было слово

Вначале, любое слово, написанное на скрижалях, было истинным, и было пророческим.
Ибо, писать умели немногие мудрые в толковании, а читать умели немногие терпеливые в понимании.

Но позже, скрижали заменили пергаментом, а долото и молот — пером.
Писать стали многие умные, а читали многие образованные.
И истина стала сомнительной, а пророчества неточными.

Потом, дешёвая бумага заменила дорогой пергамент, а гусиное перо заменила гелевая ручка.
Читать стали учить всех поголовно и насильственно, включая идиотов, и, писать начали все безумные, кто научился читать.
Истина стала ложью, а пророчества перестали сбываться.

И вот теперь, не нужна стала даже бумага и ручка!
Виртуальные слова на виртуальной бумаге.
Истина стала виртуальной, а пророчества...
...какие пророчества могут быть в виртуальности?
В виртуальности нет ничего реально происходящего, там нечего предрекать.